Зима ч.4

Толик лежал на верхней полке, прикрыв глаза кепкой, и уже не спал. Но показывать, что проснулся, ему тоже не хотелось, внизу два старичка вели тихую беседу, про грибы, про рыбалку, по ягоду- морошку.
-Рыба в тех местах всегда водилась, в детстве помню, мамка ещё спит, а вставала она покойница часа в четыре, вооот, -говорит спокойно и протяжно один из старичков, — а я подхвачусь, штанишки натяну, рубашонку, кепку на голову, а как, дааа, подпояшусь дедовым опояском и ну бежать на речку.
Ага, босиком по росе, она холодная. мигом проснёшься.
Крючки заранее нагнуты и приготовлены, в кармане лежат, в тряпицу завёрнуты, чтобы не напороться.
Червяков под корягой накопаю, ветку ивовую срежу,вот тебе и удилище, а на леску, волосьев из хвоста у Серка надёргаю.
Сяду на мостку, тишинааа, токмо кое где рыбка, бульк, бульк, так и выскакиват, так и выпрыгиват.
Наловишь маненько, на ивовый же прутик нанизаешь и домой бежишь, чё поменьше, так коту Ваське, а остальное мамка пожарит, скуснооо.
Мамка уже корову подоила, тёплого молочка, парного выпьешь, ломтём хлеба закусишь, тормозок за спину и телят пасть.
-Митюшка, — говорит мамка, — ты далеко не уходи, змеи там, свадьба у них…
Слушает Толик старичка, и щемит у него сердце.
Зарыдать, завыть хочется, зубами в руку себе вцепился.
Было, было у него в далёком детстве, что проходило на окраине большого города, и речка была в зарослях камыша, и мостик был, и даже ива была.
И так же бегали с дружком своим Костиком на речку, резали удило из ивняка, рыбалили, сидя тихо- тихо и прижавшись друг к другу плечами…
Потом закрутило, завьюжило, жизнь другая началась. Затолкал подальше воспоминания, а теперь вот, всколыхнуло, вспомнилось, и так захотел Толик опять испытать эти чувства, так сильно, что решил было вылезти на станции, где старички эти живут и пойти за ними, грибы — ягоды собирать, да на речке сидеть.
Уже привстал было Толик, уже и ноги свесил, да вспомнил вовремя, что долг у него, обещание дал…корешу, другу исправил сам себя Толик, другу лучшему, Валере…
Спрыгнул на пол, и пружинистой походкой пошёл в накуренный тамбур, рванул на себя закрытое окно, выставил голову в ночь, холодный ветер и стук колёс охладили его немного.
Зачем я жил так, думает, для чего? Всю жизнь один, как бирюк.
А потом вдруг спохватился, а чего голову пеплом посыпать, ведь жил, жил не тужил, ни о чём не задумывался, это вот, как сорок стукнуло, так и прибило, да ещё Валеры когда не стало…
Мужик молодой, а поди ка, тубик не выбирает молодой ли, старый, думает Толик.
А Валера хиленький, тоненький, как тростинка был.
Ему бы художником быть, страсть как рисовать любил. Толстых, в складочках младенцев с кудрявыми головами и крылышками, тоненьких женщин с многообещающим взглядом.
Карты что рисовал Валера, ценились очень дорого и берегли их, как зеницу ока.
Да только вторая половина парня авантюристская была, она то и не давала жить ему спокойно…
Они встретились на малолетке, и с тех пор пересекались по жизни, много не рассказывали, одиночки оба были, но что-то общее находили друг в друге, и только через много лет поняли, что они друзья, настоящие.
Много раз выручали друг друга, так тихонечко и тайны друг другу доверять начали, жизнь-то она такая штука хитрая, много чего, за жизнь-то накопилось.
Вот и самую главную и важную тайну, про сестру с племяшом доверил другу.
Да не знал Валера, что паук Старый, сети свои раскинул, давно держит под прицелом самое святое, что имел Валера в этой жизни, самое ценное.
Так думает Толик, смотря в окно бегущего в ночи поезда.
-Синявкино скоро ли?- спросил у пробегающей мимо проводницы
-Нее, вечером завтра, спи иди, там станция будет, Малоозёры. От неё до Синявкино три километра. Не просмотришь, там долго стоит, двадцать минут. Чая может, или чего покрепче, — подмигнула, игриво поводя плечом.
-Чай? А давай.
-Ну заходи ко мне, у меня со слоном…
Вечером Толик сошел на станции Малоозёры, оглянулся, спросил у пробегающего мимо пацана как добраться до Синявок.
-Да вон, дед Сашко почту ждёт, -кивнул пацан в сторону старика на лошади, -сейчас и поедет, ты цепляйся, дядя, с ним…
Старик обрадовался случайному попутчику, и по стариковской своей привычке, всю дорогу рассказывал разные байки, да побасёнки, лежащему на сене и счастливо жмурящемуся Толику.
Ну не хотелось Зиме думать сейчас ни о чём, и Зимой быть не хотелось.
А хотелось побыть Толиком, Толясиком, как в детстве, и чтобы бабушка обязательно испекла пирог, и сидела на стуле, подперев щёку, маленьким, сухоньким кулачком, смотрела на него Толясика, как уплетает он пирог за обе щеки, запивая молочком из глиняной крИнки и качала головой в белом платочке.
-Дед, а почто Синявки-то? Алкоголики что ли жили?
-Эээ, паря. Совсем тёмный, видно в деревне -то и не бывал.
-Отчего же?
-Да оттого, видно же что антилигент, вон руки-то белые, да холёные, я сразу заметил, не мужицкие руки-то у тебя, сынок…
У нас у баб таких рук редко встретишь…Видно учёный ты какой.
-А ты много ли, старик , учёных видал?
-А то! Бывают, последнии лет пять, дак зачастили, то ходют частушки у бабок переписывают, а у самих рожи во, за неделю, прости господи не об…сер…шь, то вдруг глину какую-то ищут. И всё ходють, чё то вынюхивают, мы мол учёные. Ага, учёные.
-Не учёные думаешь, дед
-Ково там, -дед повернулся и наклонился к самому уху Толика, — бандюки, сынок, ить сразу их раскусил, рыщут чё-то, как бы беды не наделали…
Всё про женчину одну, все как один спрашивают, что за надобность учёным про баб узнавать, а?
Сам от подумай, сынок. Ну что такое, приехал ты, полагается частушки писать, ну и пиши, пиши. Побасёнки собирай, чё ты к бабочке лезешь, а? Для чего…
Лидия она тихо, скромно живёт, мальчишка у ней, хороший пацан…
-Какая Лидия, дедушка?
-Дак та самая, до которой ты и едешь…
-С чего ты взял, что я к ней еду?
-Дак кому ещё? Ни к Дуське же, и не к Зойке…
-А может к этой, к Дуське…
-К Дуське говоришь…
-Ну…
-Сопреник знать.
-Кому
-Дык мене, Дуська бабочка моя, старуха, шестой десяток вместе доживаем…А Лиду в обиду не дам…
Дед вдруг остановил лошадку и резво выхватил из под настеленного сена берданку, нацелившись в голову севшему в изумлению Толику.
-Дед, ты чего…
-А ничего, говори кто таков, и зачем тебе Лида понадобилась.
-Да что ты прицепился со своей Лидой, я знать её не знаю, а еду сюда, по просьбе одного человека, могилки поправить, сродственников.
-А где сам человек, отчего не поехал, — спрашивает дед, а сам ружьё не опускает.
-Не может он…никогда не сможет…
-Помер что ли, Валерка?
Дед опустил ружьё…
Толик молча и удивленно смотрел на плачущего старика.
-Помер ли? Ну, скажи…
-Да…
-Охохо…Внук он, внук наш, а Лидия внучка.
-Подожди дед, он никогда не говорил что вы есть, он сказал что детдомовские они с сестрой…
-Уууу, скрывал нас, берёг. Они в интернате с Лидой учились, пять дней там, а выходные мы с бабкою забирали.
От сына нашего он, Лида от другого отца, но мы не делим, нет.
Непутёвый он был, сын, вот и, прости господи, Валерушка, по его стопам пошёл…Мать ихняя, Вера, она хорошая была, но больная, не сберегли…
-Да как ты понял кто я…
-Отчего не понять, Валера твой портрет написал, давно ишшо, велел наизусть выучить и сжечь… Я последнее время, как почуял, кажный день на станцию гоняю, тебя жду…Сказал, мол, деда, только ему можно доверять, назовись…
-Зима…
Дед удовлетворительно кивнул головой.
-Ну поехали что ли, Анатолий, дел у нас много, времени в обрез. Долго ехал сынок.
-Дак не я тому виной, батя. Как выпустили, я сразу…
-Конечно, конечно, — закивал старик головой, — да ты не принимай близко, это я так, ворчу. Эх, Валерка, Валерка. Ты это, бабке моей не говори пока про него…Болеет она, я потом… сам…
Как скажешь отец…
И, Толик опять лёг на спину, на душистое сено, вставив травинку в зубы, положив ногу на ногу, он следил за бегущими облаками и под ложечкой знакомо ёкало, как перед важным делом…